Фанфик

Глава первая. Ранее детство

Мальчика назвали Ичиро, что было не столько данью традициям, сколько очередным проявлением характера отца, который если чего и не любил, так это пустую болтовню. Ичиро, первый сын, - имя говорит само за себя, а, значит, долгие разговоры и представления не нужны. Но Ичиро не назвал бы отца угрюмым и замкнутым – у него были добрые глаза, и он слыл внимательным слушателем. Впрочем, он не только слушал, но и помогал чем мог, и в деревне семью Ичиро любили, хотя, бывало, хозяин лавки и шушукался с посетителями, что бродячие буддистские монахи и то богаче одеваются.
Мать Ичиро почти и не помнил. Яркая картинка из детства – мать покупает масло и, пока торговец нацеживает кувшинчик, щебечет с другими покупательницами. Отец встретил их дома добродушно-ехидным: «Сегодня опять масло слишком вязкое?» Мать в ответ с поклоном: «Прости, что заставила ждать, дорогой». И тут же без перехода: «Люди говорят, что...»
Мать умерла в родах, когда Ичиро было четыре года. Новорожденный умер на следующий день, и Ичиро остался первым и единственным сыном. Друзья и знакомые первое время помогали с хозяйством, но отцу было неловко принимать чужую помощь, и он пытался всюду успеть сам. Ичиро тоже старался изо всех сил и уже в семь лет вполне самостоятельно вел дом (пусть и под ненавязчивой опекой соседей).
Ичиро во всем подражал отцу, который хоть и был чужд сословного чванства, но воспитывал сына в традициях бушидо, невольно формируя у мальчика мнение, что самураю лучше вовсе не иметь привязанностей, потому что жизнь настоящего воина коротка. Он сторонился шумных соседских детей, и те со временем, казалось, совсем забыли о его существовании.
Иногда у них в доме на ночлег останавливались бродячие монахи, и Ичиро с восторгом слушал их рассказы о дальних землях, даже если до тех дальних земель было не более шести дневных переходов. Один из монахов задержался у них на день, и Ичиро впервые увидел, как отец обнажил меч.
Был жаркий июльский день, лезвие блестело на солнце. Отец, выставив правую ногу вперед и сжав меч обеими руками, застыл истуканом. Напротив, отведя руку с посохом назад, казалось, окаменел монах. Хором надрывались невидимые зрители-цикады. Воздух застыл кисельным маревом. Противники впились друг в друга немигающими взглядами, и Ичиро, испугавшись за отца, попытался закричать, но не смог. Это мгновение врезалось ему в память на всю жизнь: отца сейчас убьют, а он только и может, что смотреть. Страх, как паук, спеленал его, впился ядовитыми жвалами и по капле высасывал жизнь. И тут вдруг фигуры взрослых снова ожили – отец убрал меч в ножны, монах положил посох на землю, они поклонились друг другу и сели медитировать.
Уже много позже Ичиро, постоянно возвращавшийся в воспоминаниях в тот июльский день, понял, что это противостояние не прошло даром ни для гостя, ни для хозяина – иначе отец не сел бы медитировать посреди пыльного двора, да и гость скорее уж рухнул в позу лотоса, а не сел. Но, как бы то ни было, простить себе то недостойное мужчины липкое оцепенение он не мог. Отец ничего не заметил. Кажется, он даже гордился сыном, что тот не спешит задавать вопросы. Выждав несколько дней, отец в скупых словах рассказал, что их гость не всегда был монахом и что им довелось учиться в одном додзе в деревне Фучидака неподалеку от Нагои.
Ичиро мучался от сознания того, что отец в нем обманывается, что на самом деле он не достоин его невысказанной похвалы, но открыться отцу так и не смог. Ему казалось, что, расскажи он о своем малодушии, отец не только разочаруется в нем – это Ичиро готов был безропотно принять, - но разочаруется и в самом себе, потому что не смог воспитать сына самураем. В глазах Ичиро преподнести отцу горькую правду было бы верхом сыновней непочтительности. Про себя он решил, что если верность, справедливость и мужество суть три природные доблести самурая, то недостаток мужества он обязан возместить избытком верности и справедливости. При этом под верностью он понимал безоговорочное подчинение отцовской воле.
Его молчаливая благовоспитанная покорность в сочетании с визитами монахов породили в деревне слухи, что мальчик непременно уйдет в монастырь. Уж неизвестно, кто именно рассказал об этом отцу, но вскорости он смастерил себе дубовый тренировочный меч-боккен, а сыну вечером в свете догорающего очага вручил боккен, который когда-то достался ему от старшего брата. Людское мнение разделилось: с одной стороны, отец Ичиро несомненно воспитывал сына в духе традиций; с другой стороны, рано оставшегося без матери мальчика невольно жалели и не то чтобы осуждали отца, но считали, что он мог бы с сыном самую капельку помягче – не благоразумнее ли было начать с бамбукового меча-хикихады? Надо сказать, что отец и сам бы предпочел хикихаду, но боккен он мог сделать своими руками, а купить хикихаду денег не было. Как бы то ни было, с того дня отец занимался с сыном при первой же возможности, поблажек ему не давал, и от травм мальчика уберегло то ли сверхъестественное везение, то ли мастерство отца, виртуозно владевшего мечом и всякий раз успевавшего в последний момент остановить казалось бы неотвратимый смертельный удар в голову или шею сына. Ичиро же, выходя против отца пусть и на тренировочный поединок, всякий раз против воли проваливался в тот липкий июльский день, и воспоминания о том ужасе, смешанные с презрением к собственной никчемной ничтожности и желанием искупить ту, пусть и мнимую, но вину перед отцом, замутняли его разум, и он впадал в боевое неистовство, пребывая в котором неосознонно начинал копировать – пусть пока и не очень искусно – движения отца, чередуя их бешеными атаками загнанного в угол зверя. Отец никогда не говорил об этом с сыном, но однажды к ним наведался тот самый монах и провел у них целую неделю. Ичиро помнил, что они несколько раз медитировали вместе, и что каждый раз он внезапно приходил в себя совсем не там, где они медитировали, но, как ни старался, вспомнить ничего не мог, а отца донимать вопросами не стал – раз отец не счел нужным сам рассказать, то, значит, ему знать не следует.

Глава вторая. Дорогой клинок

Отец состоял на службе у небогатого дайме, у которого, со слов зашедшего к ним в гости с бутылочкой саке соседа, в год набиралось едва ли тридцать тысяч коку риса. Отец полагал недостойным самурая считать деньги в чужом кармане, и Ичиро, конечно же, думал точно так же, но, услышав поражавшую воображение цифру, не смог удержаться от вопроса, сколько же риса у богатых дайме. Словоохотливый сосед с готовностью поведал, что, к примеру, клан Симадзу на Кюсю собирает в год не меньше семисот тысяч коку риса. И что за один коку риса можно нанять самурая на целый год. И что настоящее их богатство вовсе не в том, что они могут прокормить семьсот тысяч самураев

столько людей, мол, и в Эдо не наберется, даже если и всех женщин пересчитать, - а в том, что клан этот один из древнейших и за время своего существования оброс такими связями, что даже род Маэда, взымающий в провинции Кага едва ли не в два раза больше, не смеет перечить Симадзу.
Не все измеряется рисом, - сказал сосед, и отец согласно кивнул.

Сосед же, чтобы польстить хозяину, продолжил:

Именно так, уважемый хозяин. И не нужно ходить за примерами на Кюсю. Катана уважаемого хозяина стоит всей деревни, а то и куда больше. А с вакидзаси впридачу...
При этих словах отец помрачнел, и сосед, сославшись на позднее время, поспешил откланяться. Отец же еще долго сидел у давно потухшего очага, а Ичиро сидел рядом, не шевелясь, чтобы ненароком не прервать его думы.
Ичиро, может, и забыл бы об этом разговоре, если бы через неделю, присев у входа в лавку, случайно не уловил обрывок фразы: «...беднее монахов, что привечает, а у самого такое богатство на поясе – а ведь даже не старший сын...» Выждав снаружи, Ичиро зашел в лавку, и хозяин на мгновение замешкался, но тут же взял себя в руки, улыбками и поклонами приветствуя покупателя. Жена лавочника, кланяясь и пятясь, исчезла в полумраке. Ичиро не подал виду, что слышал их разговор, но почувствовал, что торговец понял, что ляпнул лишнее, и что тот не на шутку перепуган, хоть и умело прячет волнение за фальшивой улыбкой.
Вечером дома Ичиро украдкой поглядывал на катану, и отец, от которого не укрылись эти взгляды, решил про себя, что чему быть, того не миновать. А Ичиро так и не решился спросить, что стало с дедом и дядей. Родня с материнской стороны умерла еще до его рождения, а о родне со стороны отца он не слышал ни слова, если не считать того вечера, когда отец вручил ему боккен со словами: «Послужил твоему дяде и твоему отцу, пусть теперь послужит и тебе».
Месяца через два после памятного визита соседа отец объявил, что следующей весной дайме по приглашению сегуна отправится в Эдо и что отцу Ичиро выпала великая честь сопровождать господина и служить ему верой и правдой в Эдо на протяжении года. И что он не сомневается, что оставляет дом в надежных руках. Десятилетний Ичиро, выслушав отца, низко поклонился и произнес, переполненный чувством собственной значимости:
Благодарю за оказанную честь, отец. Предоставьте это мне и ни о чем не беспокойтесь.
Отец улыбнулся, тепло посмотрел на сына, но ничего не сказал.
Весной он уехал в Эдо, откуда регулярно писал. Дайме отправился в Эдо вместе с госпожой из северных покоев, как принято было называть старшую жену, потому что дом ее располагался в северной части замка. Госпоже предстояло остаться в Эдо на год дольше, ибо так пожелал сегун. Она скучала по детям, которых дайме всеми правдами и неправдами сумел оставить дома, и регулярно посылала гонцов. Госпожа была так добра, что позволяла и отцу Ичиро передавать с ее людьми весточки сыну.
Ичиро скучал по отцу, но старался не унывать. Соседи присматривали за ним, и даже лавочник продавал ему со скидкой. Правда, не понаслышке знакомый с самурайской гордостью, он всегда обставлял дело так, будто это Ичиро делает ему одолжение. Мол, дал он промашку, купил слишком много, позарившись на скидку, а теперь вот вся лавка забита так, что ступить некуда. Ичиро, не искушенный в торговле в силу своего воспитания, долгое время принимал его слова за чистую монету, но и ему постоянные ошибки преуспевающего лавочника показались настолько подозрительными, что однажды он спросил его – со всем подобающим по отношению к старшему почтением, конечно же, - как же так получается. Лавочник нравоучительно ответил, что и обезьяна, бывает, с дерева падает, и надеялся, что разговор на этом закончится. Ичиро, однако, следуя привитым идеалам справедливости, поклонился (чем привел лавочника в некоторое замешательство) и заявил, что он в долгу у уважаемого торговца, но обязательно найдет способ воздать ему сторицей.
Минула зима. Отец писал, что скоро они покинут Эдо и отправятся домой. Ичиро воспрял духом, но дни вдруг потекли медленно-медленно, как то масло, что покупала мать. Он доводил себя до изнеможения, отрабатывая ката с боккеном, чтобы вечером провалиться в сон без сновидений. За упражнениями и застал его седой самурай – Ичиро видел его впервые в жизни, но самурай представился другом его отца. Ичиро пригласил его в дом и хотел было приготовить чай, но гость жестом остановил его. Не говоря ни слова, он достал сверток, положил перед собой и развернул – на грубой холстине лежал отцовский вакидзаси.

Глава третья. Ханзо

Как-то самой собой получилось, что самурай остался переночевать, да и на следующее утро уходить не торопился. Ичиро, заснувший лишь за час до рассвета, кое-как приготовил завтрак

рис с водорослями. Поев, сели пить чай на террасе. Молчали. Ичиро выглядел вялой безвольной куклой. Наконец гость одним махом, словно саке, допил и заговорил:
Зови меня Ханзо. Твой отец хотел бы, чтобы я позаботился о тебе.
Благодарю Вас, Ханзо-сама.
Ханзо. Без церемоний. Не можешь?.. Тогда зови Стариком. Твой отец меня так звал.

Шли дни и недели. Жизнь, конечно же, не вернулась в прежнее русло, но вновь потекла размеренно и без потрясений. Ханзо, которого у мальчика язык так и не повернулся назвать Стариком, рассказал Ичиро, что его отец возглавлял головной дозор, в то время как сам Ханзо шел вместе о сновной процессией. Неподалеку от заставы их поджидала засада ниндзя. И, заметив вопросительный взгляд Ичиро, пояснил:

Шпионы сегуна.
Ниндзя, несомненно, собирались пропустить головной дозор вперед и напать на дайме, но, видимо, чем-то выдали себя, и отец Ичиро, послав воина предупредить остальных, навязал врагам бой, ставший для него последним.
«Отец умер, как подобает самураю», - подумал Ичиро, но вслух ничего не сказал, потому что негоже сыну хвалиться отцовской доблестью.
Однако Ханзо будто прочел его мысли:
Достойная самурая смерть. – И добавил: - Мало кому удается умереть достойно, встретившись с ниндзя. Они не гнушаются отравлять свои мечи, погружая клинки в смесь конского навоза и крови. Даже неглубокой раны достаточно, чтобы началось заражение крови, а смерть наступает через несколько дней от мышечных судорог.
И раз разговор коснулся мечей, Ичиро задал мучавший его вопрос:

Катану забрали нападавшие?
Да, - кивнул Ханзо, - но не думай выследить их. Меч наверняка уже переделан в ниндзято. – И, вновь заметив непонимающий взгляд Ичиро, пустился в объяснения: - Ниндзя убийцы, а не воины. Ошеломить противника, напав ночью из-за спины, и вновь раствориться в ночи – в этом им нет равных. А если и вступают в открытый бой, то стремятся подгадать так, чтобы противнику было негде развернуться. Бамбуковые чащи, узкие коридоры, маленькие комнаты – вот их излюбленное поле боя. Нам, самураям, низкие потолки и узкие стены душу теснят, да и катаной в доме не помашешь. А вот у ниндзя нет размашистых ударов и длинного оружия. Их стиль – это короткие удары, что с оружием, что без. Если дерутся с оружием, то – запомни хорошенько! – колят, а не рубят. И мечи их, ниндзято, короче самурайских. Еще запомни, что если ниндзя без оружия, то жди захватов на удушение. Броски они редко применяют – лишнего шума не любят.

Помолчав недолго, Ичиро задал следующий вопрос:

В деревне говорят, что отцовская катана очень дорогая. Вдруг ниндзя, позарившись на деньги, ее продали? Или кузнец ее запомнил?
Ниндзя не разбойники с большой дороги. Пусть они и избегают открытого поединка, но свой кодекс у них есть, и родной деревне они никогда не навредят. А продать такой приметный меч – это все равно что деревянную табличку с надписью «подозрительный тип» на шею повесить. И к кузнецам они не обращаются, потому что кузнецы-оружейники слишком тесно связаны с самураями. Так что оружие свое ниндзя либо сами делают, либо сами из нашего переделывают.

Ичиро хотелось спросить, чем отцовский меч так ценен, но Ханзо оборвал разговор, скомандовав:

Все, хватит рассиживаться! Натаскай воды!
Дайме в благодарность за отцову верную службу и достойную смерть продолжал выплачивать семье Ичиро (от которой только Ичиро и остался) один коку риса в год. Ханзо получал три коку риса в год, то есть на двоих у них получалось аж целых четыре коку, а ведь когда-то они втроем с матерью жили на один. Но несмотря на значительно улучшившееся материальное положение, достатка в жизни Ичиро не прибавилось. Ханзо был приверженцем проверенных временем методов воспитания: непосильно тяжелые работы, ночные бдения на кладбище, ночевки под открытым небом ранней весной, скудность рациона. Впрочем, изнуряющая работа по хозяйству уже давно стала для Ичиро чем-то обыденным, поэтому Ханзо решил сделать упор на страшилки. Однажды вечером, когда они в теплых сумерках сидели на террасе, самурай повел рассказ.
В замке дайме поговаривают, что конюх как-то поздно ночью шел по кладбищу с фонарем. И попался ему навстерчу паломник. И попросил паломник посветить ему фонарем, дескать, ноговицы у него спустились, как следует поправить хочет. Поднес конюх фонарь к самым ногам паломника, а у того на голых икрах множество страшных глаз так и сверкают. Уставились они все на него, не мигая. Кинулся конюх бежать куда глаза глядят. Бежал, бежал, вдруг увидел одинокий домик. То была харчевня, где по ночам лапшой торгуют. Бросился конюх к хозяину харчевни, от страха так в него и вцепился. Хозяин спрашивает, что стряслось. Конюх, задыхаясь, рассказывает, что шел по кладбищу с фонарем, встретил паломника, тот попросил ему посветить, дескать, ноговицы у него спустились, и он посветил, а у того на голых икрах всюду глаза, глаза, глаза – и все сразу на него вытаращились. «Вытаращились, говоришь? - переспрашивает хозяин. – Вот так или еще сильнее?» Тут хозяин обнажил свои ноги и показал их конюху. Конюх взглянул, а у хозяина на икрах тоже сверкают страшным светом множество глаз – еще страшнее, чем у паломника... Что рот разинул? Бери фонарь и бегом на кладбище! У тебя там родители похоронены, а нечистая сила распоясалась совсем!
Ичиро, для которого голос Ханзо был страшнее любых духов и привидений, схватил фонарь и бросился бежать. Ханзо провел на террасе еще около часа, а потом и сам степенно двинулся к кладбищу. Мальчика он легко отыскал по свету фонаря. Тот сидел в почтительной позе у семейной могилы и что-то негромко говорил, то и дело кланяясь темному валуну. Ханзо незаметно подкрался поближе. «Прости, отец, я недостоин тебя», - расслышал Ханзо, и было в голосе Ичиро такое искреннее покаяние, что Ханзо твердо решил буквально с завтрашнего дня начать учить его воинскому искусству, а не то тоска по отцу скоро и сына сведет в могилу.

Глава четвертая. Головорезы

Ханзо, неоднократно наблюдавший, как Ичиро выполняет ката, был удивлен, насколько полно и глубоко сын постиг стиль отца. Вмешиваться со своими советами он не спешил, но дать мальчику представление о тактике боя и многообразии приемов он считал своим долгом. И потому Ханзо подробно рассказывал Ичиро о ниндзя, незаметных, будто змеи в траве; о жителях далекого южного острова Окинава, которые деревянными нунчаками, а то и вовсе голыми руками побивали самураев; о бродячих буддистских монахах и их боевых посохах; о синтоистских монахах-отшельниках ямабуси, лучше которых никто в Японии не управляется с нагинатой; о пехотинцах-асигару, которые, ощетинившись копьями-яри, могли дать отпор и коннице; о стрелках со смертоносными аркебузами-танегасима, названными так по имени острова Танегасима, на котором высадились первые европейцы – португальцы; и о многих других вещах.
Время от времени у них бывал тот самый монах, Кукай, рассказывавший Ичиро истории из жизни дайме и сегуна. Казалось, Кукай знал все на свете, но когда Ичиро сросил его об истории своей семьи, тот отвечал скупо и неохотно. Дед Ичиро служил уважаемому дайме, приговоренному к сеппуку за нападение на чиновника, который спровоцировал дайме оскорблениями и издевательствами. Потеряв своего господина, дед поклялся отомстить чиновнику, но кто-то из ближнего круга предал его, рассказав о клятве людям сегуна. На их усадьбу ночью напали ниндзя, перебили множество до????????дцев, а дом спалили дотла. Дед и дядя Ичиро погибли в ту ночь, отец же, которому тогда едва исполнилось тринадцать, чудом выжил. Выслушав эту историю, Ичиро уверовал в то, что, раз деда, дядю и отца убили ниндзя, то и ему суждено погибнуть от их рук, других же противников можно не бояться, поскольку судьба его предначертана.
Когда Ичиро исполнилось пятнадцать, Ханзо объявил ему, что нельзя стать самураем, не повидав мира, и что ему предстоит отправиться к мастеру Каито, у которого в свое время учился и его отец.
Добравшись без приключений до деревни Фучидака, Ичиро, остановившись перекусить в харчевне и расспросив подавальщицу, узнал, что додзе мастера Каито расположено на отшибе – местный правитель благоволит мастеру и одарил его землей, на которой тот возвел чуть ли не целый замок. В свою очередь и самому Ичиро пришлось вежливо ответить на вопрос подавальщицы, не намеревается ли молодой самурай попроситься к мастеру Каито в ученики. Подоплеку вопроса Ичиро прочел в ее ехидно блеснувших глазах: как же, нищий самурай пришел к мастеру Каито в ученики набиваться. Ичиро не мог ее осудить: выглядел он действительно непритязательно. У него даже катаны не было. Нет, на меч Ханзо не было жалко никаких денег, но Ичиро впервые осмелился пойти против его воли, настояв, что отправится в путешествие с боккеном, полученным от отца, и отцовским вакидзаси. Вакидзаси глупая женщина не разглядела, а деревянный меч ей тут же бросился в глаза. Да и одет он был более чем скромно. Синие штаны-хакама из плотной грубой ткани, совсем уже не белые носки-таби и темно-розовое кимоно в очень крупный белый горошек – и уже одно только кимоно с головой выдавало в нем человека, стесненного в средствах. В среде людей со вкусом и достатком было принято, что цвет и узор кимоно должны гармонировать с сезоном. Например, весной следует носить рисунок с бабочками или вишневым цветом, для лета обычны водные рисунки, листья клена – популярный осенний мотив, а для зимы подходит расцветка с соснами и бамбуком. Крупный белый горошек был узором на все случаи жизни и прямо-таки кричал о том, что это кимоно у Ичиро единственное.
Он расплатился – в кошельке осталось несколько медных монет-мон, но он считал ниже своего достоинства беспокоиться о деньгах, потому что настоящий воин выживет и без денег.
Поправив мечи на поясе, он размеренным шагом привыкшего к долгим переходам странника направился к восточной околице.
Выйдя за деревенские ворота, он тут же приметил в отдалении рощицу, над которой возвышалась сторожевая башня. Ичиро разглядел три трубы и вспомнил рассказы Ханзо о приграничных замках в Корее, сигнальные башни в которых были аж с пятью трубами. Когда дым шел из одной трубы, это означало, что все спокойно; дымили две трубы – замечен враг; три – неприятель атакует крепостные стены; четыре – враг ворвался в крепость; пять – сражение кипит внутри крепости. Хозяин додзе - а Ичиро не сомневался, что это и есть додзе мастера Каито, - упростил чужеземную идею, в то же время доведя ее до совершенства. Нечего переводить дрова в мирное время – если дыма нет, то все спокойно. Одна труба – замечен враг; две – неприятель атакует стены; три – враг ворвался в крепость, и тут уже не до подробностей. Удивительно, правда, что мастер Каито решил поставить башню – все-таки не дикое приграничье.
От дороги ответвилась хорошо утоптанная широкая тропа, которая сперва вела его к стенам додзе почти по прямой, но перед самыми воротами вдруг запетляла. От Кукая он слышал, что живший когда-то в Поднебесной мудрец Ян И писал в своем трактате «Искусство пробудить дракона», что ведущая к дому дорога не должна быть прямой, потому что злые духи движутся по прямой, но не могут преодолеть резкие повороты. Сделав вывод, что мастер Каито практикует и философские учения с материка, Ичиро невольно отметил и характерную для китайской архитектуры симметричность планировки – два замыкавших линию ограды флигеля, по одному с каждой стороны. Единственной асимметричной деталью – насколько он мог судить, не побывав внутри стен, - была сторожевая башня.
Разглядывая постройку, он и сам не заметил, как оказался у распахнутых настежь ворот. Ступив во двор, он сперва подумал, что попал в разгар занятий

в нескольких шагах перед ним спиной к воротам выстроились четверо, а на массивной деревянной лестнице о четырех ступенях с перилами стоял, уперев руки в бока, крепкий высокий старик в желтом кимоно с синей курткой-хаори поверху и щегольской красной шапкой на голове. Ичиро, однако, смутило, что двое «учеников» поигрывали канабо – палицами с массивными тупыми железными шипами. Врочем, Ханзо рассказывал ему и об исконно самурайском канабо-дзюцу – искусстве владения боевой дубинкой, заключавшемся в тренировке баланса и силы... Но вот двое других опирались на самодельные боевые серпы – обычные крестьянские серпы, привязанные к длинным бамбуковым древкам. От Ханзо он, конечно же, слышал и о наигама – клевцах на длинной рукояти, но ведь богатое додзе не стало бы опускаться до кустарных поделок.
Бакаяр-р-ро! – рыкнул один из «учеников» с дубинкой. – Че, от жизни устал? Это теперь наша территория, понял? Давай, проваливай в замок к своему хозяину. Передавай, чтоб не скучал, мы и к нему заглянем. – И он грубо заржал. Остальные его поддержали – видимо этот, с дубинкой, был у них за главного.

Трудно сказать наверняка, поступил ли так Ичиро, потому что хотел стать самураем, которым мог бы гордиться его отец, или по велению сердца, но он выхватил боккен и принял боевую стойку. Спохватившись, что чуть было не забыл правила вежливости, он громко и четко произнес:

Юраносуке Ичиро! Ваше поведение недостойно воинов! Прошу Вас принести извинения и покинуть додзе!
Кто это там вякает?! Эй ты, щенок, а ну пшел вон, пока я... – И тут главарь, поймав взгляд Ичиро, звериным чутьем просек, что сейчас лучше сдать назад. – Ха, да у тебя и меча-то нет!.. Марать о тебя руки еще... Короче, - обернулся он к старику, - ты понял, да? Увидимся еще. – И бросил своим людям: - Уходим!

Не то чтобы главарь струсил, но оябун велел пока только попугать. Мол, до убийства наниматель еще не дозрел, да и стрясут с него за мокрое дело дополнительно. А этого паренька вырубить так, чтобы самому не подставиться... – хм, можно было бы и попробовать, но зря рисковать не стоит. Уж кто-кто, а главарь знал, что одним хорошо поставленным ударом тяжелой палки по виску или кадыку можно убить на месте.
Ичиро, все так же сжимая боккен двойным хватом, посторонился, и головорезы развязной походкой, но избегая смотреть ему в глаза, один за другим прошли мимо и исчезли за воротами.

Глава пятая. Первое испытание

Ичиро подождал, не вернется ли кто

нибудь. Хотя его лицо и оставалось спокойным, а глаза излучали ледяную решимость идти до конца, внутри него все клокотало, и сердце билось громко-громко, будто копыта пущенной в галоп лошади. Он даже забыл опустить боккен и прямо так, готовый к бою, обратился к спокойно взиравшему на него со ступенек старику:
Как мне увидеть господина Каито? Я прошел долгий путь и хотел бы взять у него пару уроков владения мечом.
Позже, вспоминая этот разговор, Ичиро переживал, что в его словах отсутствовала должная почтительность и что он сразу не догадался, что перед ним стоит сам мастер Каито. Как-то раз Кукай-сан показал ему портрет великого Ин Чжэня, положившего конец двухсотлетней эпохе Воюющих Царств и основавшего династию Цинь. Ичиро тогда насмешили пышные волосы на щеках первого императора Поднебесной. У старика были точно такие же, как их называли европейцы, бакенбарды. Китайский стиль постройки и китайские бакенбарды на лице хозяина додзе

казалось бы, куда уж очевиднее. В свое оправдание Ичиро (если бы он вообще решил оправдываться) мог бы сказать лишь то, что его сбила с толку красная шапка. Хаори на старике было самого что ни на есть простонародного цвета – индиго был дешевым красителем, изготавливавшимся чуть ли не в каждом доме. Красная ткань была значительно дороже. Вдобавок, красный символизировал доблесть и отвагу, и место ему было на поле боя, потому что бахвалиться было недостойно самурая. Конечно, по большим праздникам носили и красное, но красная шапка в обыденный день в сочетании с крестьянским синим совершенно запутала Ичиро, который, впрочем, в тот момент был слишком взволнован, чтобы сохранить кристальную ясность ума.
С чего ты взял, что господин Каито захочет давать тебе уроки? – спросил старик, не меняя позы.
Я долго тренировался и готов доказать, что смогу стать достойным учеником.
Хах, раз уж ты принес эту палку, давай, покажи, что умеешь. Вот тебе достойный соперник. – И он указал на чучело в углу двора. – Наступай и покажи ему, кто здесь главный.

Ичиро, не на шутку задетый тем, что семейный боккен пренебрежительно назвали палкой, уже, было, вспылил, но вдруг неожиданно четко осознал, что старик испытывает его самоконтроль

ведь позволить своим чувствам проявиться в выпажении лица или жестах есть для самурая прежде всего отсутствие подлинной силы.
Решив отнестись к происходящему, как к настоящему поединку, Ичиро пригляделся к чучелу – перетянутая мешковиной солома на деревянной крестовине с нахлобученным пластинчатым шлемом-кабуто с юбкой из пяти полос для защиты шеи сзади.
Он плавным семенящим шагом перетек к «противнику» и замер в боевой стойке.
Движешься ты неплохо, - похвалил его старик, - может, от тебя и будет какой-то толк. Теперь атакуй.
Ичиро искренне желал стать самураем без страха и упрека, но по молодости лет ему далеко не всегда удавалось сохранять приличествующую настоящему воину скромность. Особенно запомнились ему слова одного индийского мудреца в пересказе Кукая: «Гордость, способствующая славе души, не есть заносчивость; скромность, не способствующая славе души, есть раболепство». Обстоятельства, как ему казалось, как нельзя более благоприятствуют возможности продемонстрировать особую технику во славу души.
Катаной можно рубить, резать и колоть, причем колоть как одной рукой, так и двумя. Ханзо научил его технике укола на ближней дистанции. Правая рука держит катану у самой цубы (гарды), левая ладонь лежит на тыльной стороне клинка – фактически меч держат, как короткое копье. Рукоять катаны выводят справа назад, за корпус, правую руку почти что прижимают к телу. Такая техника достаточно необычна и сложна, но очень хороша для боя в узких небольших помещениях, где длинный меч цепляется за все подряд. Конечно же, Ханзо неслучайно выбрал именно эту технику – он, как и Ичиро, был уверен, что встречи с ниндзя потомку рода Юраносуке не избежать.
И сейчас, представив, что перед ним ниндзя, убивший отца, Ичиро, перехватив боккен копейным хватом, нанес стремительный и мощный удар в облать сердца, пробив чучело насквозь.
Да, что-то ты умеешь. – На этот рах в голосе старика не было ни тени насмешки. – Теперь сконцентрируйся и вложи всю свою волю в особый удар.
И хотя Ичиро только что показал особый удар, он прекрасно понял старика. В трактатах по бусидо он встречал описания восьми видов ки. Ки воздуха, проистекающая из третьей чакры, была энергией воли, способностью расщеплять и уничтожать. Иными словами, старик просил показать владение разрушающей ки. При этом он завуалировал свою просьбу так, что человек непосвященный ничего бы не заподозрил. Не то чтобы в использовании ки было что-то запретное или недостойное, но могущественный клан Минамото, создавший управлявшую энергией противника технику айки-дзюцу, ревностно охранял свои тайны, и, хотя за долгие века секреты ки стали известны многим (не в последнюю очередь благодаря мастерам из Китая и Кореи), о ки-техниках не стоило кричать на каждом углу.
Ичиро вошел в легкий транс и без малейшего усилия – Ханзо не зря занимался с ним несколько лет – ощутил третью чакру. Солнечное плетение наполнилось чем-то воздушно-легким и в то же время сокрушительно-буйным. Он широко размахнулся, резко рубанул чучело по левому плечу и тут же отвел боккен. На мешковине не осталось и следа, но крестовина сочно хрустнула.
Старик улыбнулся уголками губ:
Жаль, неплохое было чучело. Но и удар неплох. Завтра посмотрим, как ты обращаешься с луком.

Глава шестая. Якудза

Старик скрылся в додзе, и Ичиро решил, что, раз ему не отказали, то он может переночевать во дворе, - идти ему все равно было некуда. На заднем дворе он нашел колодец, что только укрепило его в мысли, что додзе строилось как маленький замок. Он разделся, помылся, как мог, холодной водой и постирал одежду. Устроившись на стоявшем у ограды чурбачке, он греясь в лучах послеполуденного солнца, перебирал в памяти события насыщенного дня. Раздеваясь, он наткнулся на лежавшее в кармане в рукаве кимоно рекомендательное письмо от Ханзо, но Ичиро был даже рад, что забыл о нем и сам добился похвалы мастера – а у него уже не оставалось сомнений в том, что старик и есть мастер Каито. Он решил, что завтра непременно принесет изменения за свой излишне резкий тон, но письмо покажет, только если мастер возьмет его в ученики.
Но куда больше его мысли занимала стычка с якудза, хотя он и не был до конца уверен, что эти четверо действительно были якудза. Личного опыты общения с якудза у него не было, но Ханзо рассказывал ему, что сегун (как, впрочем, и крупные дайме) нередко прибегали к их услугам, когда по каким-либо причинам хотели остаться в тени. Поэтому Ханзо уделил немало времени описанию ухваток якудза, а Кукай продемонстрировал ему осакский диалект, утверждая, что среди якудза он очень распространен. Говорил Кукай много и интересно, но всего Ичиро удержать в голове не мог. Он точно помнил, что «я-ку-дза», «восемь-девять-три», в сумме двадцать, было самым плохим числом в одной карточной игре, но название игры (а уж тем более правила) он забыл сразу же, как только услышал, что и неудивительно, потому что карты в своей жизни он не что в руках не держал, но и в глаза не видел вовсе.
Так вот, если судить по произношению, то главарь точно был из Осаки, и еще Ичиро показалось, что у одного из бандитов с серпом из-под рукава выглянула татуировка, а уж это была самая верная примета. Конфуций говорил, что тело достается человеку от родителей, поэтому менять его значит их не уважать. Якудза же, покрывая себя от шеи до икр татуировками-ирэдзуми, символически отказывались от кровной родни и принимали над собой власть нового отца – оябуна.
Что, однако, не вписывалось в образ якудза, так это оружие. Самодельные наигама в его представлении были уделом бунтующих крестьян, но никак не якудза, многие из которых в прошлом были ронинами. В общем, сколько Ичиро ни бился, он так и не смог придумать разумного объяснения. Вроде бы, выходило так, будто якудза умышленно притворяются крестьянами, чтобы не вызывать лишних подозрений, но, с другой стороны, они открыто угрожали оружием мастеру известного додзе. И тут очень кстати ему вспомнилась расказанная Кукаем история о вражде двух мелких кланов, долгими десятилетиями оспаривавших земли друг друга. Отчаявшись победить, но горя желанием уничтожить соседа, один из кланов заключил договор с якудза, и те деньгами, посулами и угрозами подбили крестьян на восстание. Что если и здесь замышляется нечто подобное?.. В любом случае он исполнит все, что прикажет мастер Каито, - учитель отца не может оказаться неправ.

Глава седьмая. Лук

Проснувшись на следующее утро, Ичиро обнаружил рядом огромный лук-юми

лук был выше него головы на две. Мастер Каито, видимо, обратил внимание, что лука у молодого самурая нет, и ненавязчиво предлагал использовать свой. Надо сказать, что Ичиро испытывал некоторую неуверенность в исходе сегодняшнего испытания. Ханзо, конечно же, учил его обращаться с луком, но лук Ичиро не любил, потому что он нарушал гармонию его маленького мира, долгое время состоявшего лишь из двух человек: Ханзо и Кукая. Мальчику всегда казалось, что между ними есть некоторые шероховатости в общении, - кажется, Ханзо был знаком с Кукаем уже давно и не одобрял его решения уйти в монахи. Однако в беседах с Ичиро они никогда не оспаривали мнения друг друга, а, напротив, старались преподнести свой взгляд на вещи как дополняющий и углубляющий картину, но ни в коем случае не как противоречащий уже сказанному. Но вот когда дело доходило до лука – неважно, шла ли речь о истории его появления или техниках его использования – что Ханзо, что Кукай начисто теряли всякое желание сглаживать острые углы. К примеру, Ханзо утверждал, что нижнее плечо лука в два раза короче верхнего плеча, потому что так удобнее стрелять с лошади. Кукай же говорил, что луки изначально были инструментом охотников, а не оружием самураев. Подстерегая добычу, охотник сидит в засаде, и нижнее плечо лука сделали короче, чтобы удобнее было стрелять с колена. Хорошо хоть, что существовало объяснение, к которому и Ханзо, и Кукай относились крайне отрицательно. Бамбук плотнее ближе к корню, поэтому, мол, при изготовлении лука приходится компенсировать слабость верхней части и силу нижней, перенося центр лука на нижнюю треть. И хотя Ичиро эта версия показалась самой продуманной, Кукай прочел ему нотацию, что только корейцы да китайцы могут думать, что японские ремесленники неспособны даже правильно подобрать бамбук по плотности и упругости. Да и самые первые японские луки были не из бамбука, а из цельного куска древесины, и лишь много позже появились бамбуковые пластины. Да, в наши дни в составных луках внутри четыре пластины бамбука (а некоторые мастера пробуют делать луки и с пятью, а то и с семью пластинами бамбука внутри), но у первых составных луков сердцевина-то была деревянной. И вообще, лицемеры-китайцы исповедуют буддизм, учащий не убивать животных, но используют в своих луках роговые пластины и сухожилия, а японцы свято чтут заповеди дзен-буддизма и делают луки исключительно из растительных материалов, так что не пристало всяким иноземцам судить о японских обычаях. Тут Ичиро, удивившись, спросил, почему японский лук своей формой обязан охотникам, если убивать животных нехорошо. За этот вопрос он заработал подзатыльник от Кукая, но мальчик все равно успел заметить, что монах пришел в легкое замешательство. Он, однако, быстро нашелся, сказав, что дзен-буддизм полон парадоксальных притч, доступных лишь интуитивному пониманию. К примеру, однажды настоятель одного буддистского храма задал своему ученику вопрос, что такое звук хлопка одной ладони. Через пять лет просветленный ученик вернулся с ответом: «Эхо тишины». А когда Ичиро поймет дух японского лука, то и на него снизойдет просветление. Ичиро, если и не просветленный, то уж точно одухотворенный, пересказал этот разговор Ханзо, за что удостоился хмурого взгляда и отповеди, закончившейся словами:
И весь дзен-буддизм такой – ни проглотить, ни выплюнуть.

К тому же, Ханзо и не собирался учить его стрелять из большого лука, потому что был убежден, что большой лук полностью раскрывает свой потенциал только в конном бою. Правда, в детали он вдаваться не стал, потому что тему лошадей в доме тщательно обходили стороной. Понятно, что когда они жили втроем на один коку риса в год, то лошадь просто не на что было содержать. И долгое время маленький Ичиро даже и не подозревал, что самураи сражаются и конными. Лишь много позже он узнал, что не каждому самураю дозволено иметь лошадь, и вот тут начинались тайны и загадки. Вряд ли у его деда не было права держать коней. Но вот отец его, похоже, в ту роковую ночь потерял не только родню и дом, но и статус. Хотя, возможно, статус потерял уже дед, поневоле ставший ронином после смерти своего господина. Ичиро сам еще не очень хорошо разбирался в этих тонкостях, а спрашивать Ханзо не хотел – у Ханзо тоже не было лошади, и Ичиро благоразумно решил, что лучше не спрашивать людей о том, чего они не имеют, чтобы ненароком не поставить их в неловкое положение.
В общем, Ханзо учил его стрелять из ханкю, небольшого составного лука, очень эффективного в бою на коротких дистанциях. И все бы хорошо, но ханкю пришел из Кореи и изготавливался из китового уса, дерева и сухожилий, поэтому Ичиро сперва пытался скрыть от Кукая, что вообще упражняется с луком. Закончилось все тем, что Ханзо больше учил его защищаться от лучников, чем стрелять самому. Но стрелял Ханзо из ханкю – то ли назло монаху, то ли потому что ханкю был излюбленным луком ниндзя.
У Ичиро уже сносно получалось уворачиваться от стрел, а то и парировать их мечом, но до совершенства ему было еще очень далеко. Но Ханзо не хотел ждать, и от стрел они перешли к следующей ступени мастерства

защите от сюрикенов. По словам Ханзо, ниндзя всегда тщательно укрывают оружие – даже стрелы для ханкю они, бывает, прячут в соломенных шляпах так искусно, что и не отличишь от обычных спиц. Сюрикены же стоят несколько особняком. Их, конечно же, тоже прячут, как-никак название обязывает: сю-ри-кен, рука-изнанка-меч. Но изготавливают сюрикены по образу и подобию повседневных вещей: игл, гвоздей, монет. Ханзо сам как-то держал в руках сюрикен, который сперва принял за кисточку для письма, - такое оружие и прятать не нужно. Но куда опаснее, по мнению Ханзо, были не такие вот маскирующиеся под безобидные вещи бо-сюрикены, а сюрикены-звездочки. Ханзо говорил, что ниндзя можно узнать по толстым запястьям, хотя так они стараются ничем не выделяться. Но запястья они укрепляют с особым тщанием, а все для того, чтобы крученым броском метать в противников сюрикены. Опытный ниндзя может так закрутить сюрикен, что тот полетит не по прямой, а по дуге, поэтому в бою с ниндзя нельзя расслабляться ни на мгновение.
Даже если между вами преграда, помни, что от сюрикена никакая преграда не защитит, - наставлял его Ханзо.

В качестве тренировки Ханзо кидал в Ичиро речную гальку. На длинных дистанциях Ичиро приноровился уворачиваться, а вот на средних пока не получалось. Хорошо хоть, Ханзо целился исключительно в корпус, прикрытый примотанной к телу деревяшкой. Была у Ханзо и покрытая красным лаком кираса-бочка окегава-до, но у него рука не поднималась кинуть камень в доспех, неоднократно спасавший ему жизнь в Имдинскую войну с Кореей, на которой ему случилось побывать в годы своей молодости.

Глава восьмая. Второе испытание

Ичиро умылся, оделся, взял лук и натянул его несколько раз, приноравливаясь. Закинул за спину лежавший рядом колчан и вышел с заднего двора додзе к парадному входу, где застал мастера Каито там же, где и вчера,

стоящим на ступеньках, подбоченившись.
Пришел с луком, - улыбнулся мастер, - хорошо.

Ичиро не был уверен, улыбается ли мастер тому, что Ичиро взял его лук, или у старика такое чувство юмора. Тем временем Каито продолжил:

Подойди вон к тем кольям и выстрели в мишень.
Вчерашнее чучело исчезло со двора, но появились раскрашенная соломенная мишень и несколько рогаток, связанных из заостренных кольев. В мишени уже торчали три стрелы, хотя больше никого во дворе не было, разве что мастер сам пострелял для пробы.
Ичиро плавно передвинулся в «закуток» между рогаток и, не мешкая, выстрелил. Но чтобы не опозориться с самого начала, он самую капельку помог себе энергией ки – и стрела воткнулась вплотную к одной их трех стрел. Если не особо приглядываться, то даже могло показаться, что стрел в мишени по-прежнему три.
Мастер, конечно же, раскусил его небольшую хитрость, но вида не подал.
На ходу стрелять непросто. Каждый шаг перед выстрелом стоит тебе точности. Куда легче стрелять из укрытия. Оно не мешает полету стрелы, а тебя защищает. Выстрели еще раз, теперь целься точнее, с места. И увидишь результат.
По тону и менторской манере речи мастера Ичиро догадался, что Каито уже взял его в ученики. Окрыленный этой мыслью, он сконцентрировался, натянул лук и выстрелил, на этот раз не прибегая к помощи ки. И вторая стрела расщепила первую.
Старик удовлетворенно хмыкнул.
Теперь сделай два шага назад. И выстрели снова, - приказал он.
Ичиро отошел на два шага, прицелился, оценил свои шансы и вновь помог себе ки

третья стрела, просвистев между кольев рогаток, впилась в мишень впритирку ко второй, хотя Ичиро и сам не смог бы объяснить, как ему удается бить в одну точку.
Видишь, ты не только стрелял на ходу, но и колья теперь мешают тебе попасть. Стрелок всегда должен отдышаться перед выстрелом.

Ичиро кивнул в знак того, что понял все наставления мастера.
- Теперь собери волю и сделай особый выстрел. Выдохни и целься.
Раз уж мастер сам попросил, то в этот раз Ичиро не пожалел ки

и стрела, почти не уловимая взглядом, прошила мишень насквозь.
Неплохо, - усмехнулся мастер Каито. – Хотя бы ничего не разбил сегодня. Можешь прийти завтра.

Глава девятая. В харчевне

В распоряжении Ичиро неожиданно оказался целый день, и первым делом он решил поесть, потратив последние медяки. Он надеялся, что завтрашнее испытание будет последним и что мастер Каито официально возьмет его в ученики, а, значит, предоставит кров и еду.
Он пришел в харчевню, где поел вчера, но сегодня по причине столь раннего часа не было ни подавальщиц, ни других гостей, и хозяин сам принес ему большую чашку со стеклянной лапшой, приврапленной редькой и луком. Мечи Ичиро положил на стол, и хозяин, увидев вакидзаси в богатых ножнах, тут же смекнул, что молодой человек, несмотря на некоторую стесненность в средствах, не так прост, как кажется. Он бы не удивился, узнав, что его ранний посетитель родом из богатой самурайской семьи, отправившей его в путешествие без средств, дабы сын познал добродетель смирения

ну а с честью пройдя это испытание молодой господин наверняка получит из отцовских рук катану подстать вакидзаси. Подогреваемое домыслами любопытство побудило хозяина начать разговор, и он был приятно удивлен почтительными манерами юноши.
От вопросов «все ли по вкусу господину» и ответных комплиментов стряпне разговор перешел к обсуждению погоды, что в те годы было вовсе не пустым набором слов, а очень даже животрепещущей темой. Четыре года назад, в семнадцатом году эры Канъэй, далеко на севера, на Хоккайдо, в июне произошло извержение вулкана, да такое сильное, что на следующий год весь северо-восток страны охватила небывалая засуха, вслед за которой прошли холодные ливни, смывшие остатки урожая. Восемнадцатый год Канъэй называли не иначе как Великим Голодом, и хотя до Нагои бедствие и не докатилось, да и нынешний год обещал быть урожайным, народ молился всем синтоистским богам, чтобы те сменили гнев на милость. Ичиро учтиво сказал, что он родился и вырос в Такашиме, что на западном берегу озера Бива, и в их краях вот уже несколько лет урожаями похвастаться нельзя, но засухи не было, как не было и сильных дождей. А теперь, когда совет трех старейшин снизил налоги, жизнь так и вовсе пошла в гору.
При этих словах хозяин деревни подумал, что гость его умен не по годам, но все-таки по молодости лет неосторожен. Хозяина, конечно же, порадовало, что наконец-то настали времена, когда даже молодая поросль воинского сословия осознает всю важность облегчения налогового гнета. Опять-таки хозяин разделял мнение молодого самурая, что за снижение налогов надо благодарить не сегуна, а совет трех старейшин при нем. А вот за что надо «благодарить» именно сегуна, так это за прошлогодний указ о крестьянской жизни, запрещавший: сажать табак (а хозяин любил вечером, когда хлопоты дня позади, выкурить трубочку); винокурение и перепродажу саке (а хозяин любил и выпить, но, конечно же, в меру); торговать обычной лапшой, лапшой из гречневой муки, сладкими бобовыми пирожками и бобовым творогом-тофу. Конечно, хозяин, следуя поговорке «из убытка извлеки пользу», сумел извлечь и небольшую выгоду из указа, продавая стеклянную лапшу почти что по цене обычной, но все-таки ему хотелось верить, что Великий Голод скоро забудется, и людям вновь будет позволено сажать что угодно и есть что захочется. Хозяин, однако, в разговорах (и особенно в разговорах с незнакомцами) нарочито подчеркивал, что благодаря сегуну жить стало лучше и веселее. Вот и на этот раз он, покивав словам гостя, сказал, что благодаря мудрым указам сегуна и в их провинции стало сытнее и что он рад слышать, что и в Такашиме дела обстоят хорошо. Надо сказать, что хозяин был не так уж и подкован в политике, как это могло показаться при поверхностой беседе, но расположить к себе собеседника он умел, и людей у него бывало много и разных – торговцы, самураи, ремесленники, ронины – так что новости он узнавал, не выходя из харчевни.
Поговорив о погоде и мудрости правителей, хозяин поинтересовался целью визита. Узнав, что Ичиро хочет стать учеником мастера Каито, хозяин посетовал, что мастер весьма неохотно берет учеников и что недалее как позавчера с той же целью в Фучидаку прибыли три молодых господина, но, кажется, мастер Каито обошелся с ними весьма грубо. И добавил, что несмотря на испорченный долгим пребыванием в Китае характер, мастера не только уважают в деревне, но и ценят в замке. На это Ичиро ответил, что, побывав в додзе, невольно обратил внимание на китайский стиль, но дух там несомненно японский. Что же касается манер мастера Каито, то с ним он обошелся привтеливо и даже похвалил. Хозяин искренне удивился и сказал, подпустив в голос лести, что господин должен быть очень талантливым, если удостоился похвалы от самого мастера Каито. На что гость, смутившись, ответил, что его способности весьма посредственны, но великодушие мастера Каито безгранично. Вздохнув, что вчера сам был недостаточно почтителен, а сегодня забыл принести извинения, потому что все мысли были заняты стрельбой из лука, он поспешил перевести разговор на другую тему, поспешно выбрав для этой цели не самый невинный вопрос:
Мастер Каито живет здесь, вероятно, уже больше одиннадцати лет?
Одиннадцать лет тому назад, в десятом году Канъэй, указом сегуна японцам, проживающим заграницей, было запрещено возвращаться на родину. Ичиро об этом рассказывал Ханзо, предупреждая его, что есть темы, которые лучше не обсуждать с посторонними. «Рот, - повторял Ханзо, - причина и наших болезней, и наших несчастий».
Хозяин, однако, по-своему понял вопрос. Десятка изображалась в виде креста (?). Хозяин, любивший послушать разговоры бродячих монахов о тайной сути вещей, видел в этоц иероглифе совершенную фигуру, символизирующую человеческое Я на перепутье инь и ян. Поскольку десять – совершенное число, одиннадцать симолизирует выход за пределы совершенства, то есть отсутствие гармонии. Хозяин счел этот тонкий намек очень удачной характеристикой мастера Каито, и охотно рассказал, что мастер вернулся из последнего путешествия на материк около пятнадцати лет назад. Тут Ичиро и сам сообразил, что мастер не мог все время жить в Китае – как бы он тогда тренировал его отца и Кукая.
Хозяин, воспользовавшись паузой в разговоре, поинтересовался мечами молодого самурая. Ичиро, не вдаваясь в детали, ответил, что и боккен, и вакидзаси передаются в его семье из поколения в поколение. Хозяин подумал, что не ошибся в своих предположениях – молодой человек наверняка приходится родней дайме Такашимы. Но раз он не представился сам, значит, хозяину его имени знать и не полагалось, ибо не пристало простолюдину навязываться в знакомые к самураю. Конечно, у хозяина не было никакой видимой причины считать гостя выходцем из знатной семьи, но мысль о том, что в его скромной харчевне бывают не только ронины, но и самураи из уважаемых семей, грела его самолюбие.
Гость же тем временем повел рассказ о четырех странного вида то ли крестьянах, то ли якудза, посмевших угрожать мастеру Каито. Хозяин сказал, что он в последние месяцы и сам замечал подозрительно нагло ведущих себя незнакомцев, но в их деревне все спокойно. А вот деревня к востоку, за рекой, сильно разрослась, и, говорят, там на постоялом дворе почтовой станции ошивается много всякого отребья. Вряд ли стоит принимать их угрозы всерьез, да и куда им справиться с додзе мастера Каито. Однако, дабы не нарушать заведенный порядок, следует поставить в известность старосту Фучидаки.
Зная занятость мастера, хозяин предположил, что староста по-прежнему пребывает в неведении, и вызвался пересказать ему новости, пояснив, что за харчевней в его отсутствие вполне может присмотреть и жена. Ичиро, в сило своего вохраста еще не успевший постигнуть глубокий смысл народной мудрости «если долго сидеть на берегу реки, то рано или поздно мимо проплывет труп врага», выразил искреннюю готовность встретиться со старостой лично, чтобы при необходимости дополнить рассказ деталями (ну и, конечно же, чтобы узнать побольше самому). В итоге к старосте они отправились вдвоем, провожаемые недовольным взглядом жены.

Глава десятая. Деревня

Нельзя сказать, что Ичиро исходил деревню вдоль и поперек, но уж вдоль-то он ее исходил. Харчевня располагалась у западных ворот, додзе – за восточной околицей, а дом старосты – в центре деревни. На первый взгляд, в этом был глубокий символизм, но объяснение было довольно прозаичным. От западных ворот отходила дорога на Киото, поэтому, так сказать, на второй взгляд, место для харчевни выбирали, руководствуясь здравым смыслом. Однако в указе Токугава Иэясу (деда нынешнего сегуна) ясно говорилось, что закон может противоречить здравому смыслу, но здравый смысл не может служить оправданием для нарушения закона, поэтому харчевню могли бы поставить, скажем, и у южных ворот, да и даже не обязательно у ворот. Стояла же харчевня именно у западных ворот исключительно потому, что там никто не селился. Около полувека тому назад вышел указ о создании пятидворок и десятидворок и их круговой поруке, и, конечно же, никто не хотел отвечать за харчевню, где кто только не бывает. Вообще-то, харчевню могли и вовсе не ставить (а путники вполне могли бы поесть и на одном из постоялых дворов, разбросанных вдоль тракта), но хозяин харчевни был родственником старосты деревни, который, естественно, за него поручился. Хозяин же харчевни, в свою очередь, регулярно выказывал старосте свою благодарность, чтобы у того не возникло повода пожалеть о поручительстве.
Что же касается дома старосты, то тот был в центре деревни, потому что дальние предки старосты деревню основали. С тех пор селение сильно увеличилось, и дома первопоселенцев, как ствол дерева слоями коры, оброс домами пришлых, но лучшие земли по-прежнему принадлежали потомкам основателей – на этот счет и не было ни одного указа, поэтому тут явно прослеживался здравый смысл, передававшийся в семье старосты из поколения в поколение.

Глава одиннадцатая. Разговор со старостой

Старосту они застали на пороге дома, и, возможно, именно поэтому разговор вышел скомканным. А, может, еще и потому, что староста, в отличие от своего легкомысленного родственника, смотрел на вещи трезво и видел перед собой лишь нищего самурая, которых в нынешнее мирное время развелось хоть пруд пруди. А от таких одни беды

если он вдруг решит спрятаться у них в деревне (мало ли кого он ограбил по дороге?), то накажут всех. А прошлогодний указ не только запрещал укрывать беглых самураев, но и вовсе не позволял проживать в деревне пришлым лицам, не занимающимся сельским хозяйством и не имеющим земли. Поэтому староста с соблюдением всех формальных правил почтительности сообщил молодому господину, что чиновник сегуната регурярно объезжает все деревни в округе и что его ждут со дня на день и что он, староста, обязан предоставить отчет обо всем произошедшем в деревне с последнего посещения чиновника, то есть в том числе и о визите самурая, в связи с чем он нижайше просит рассказать ему о целях визита. Ичиро, привыкший к подобным вопросам на заставах, предъявил пропуск, который выправил ему Ханзо и без которого он не миновал бы и первой заставы, и сказал, что прибыл в Фучидаку из Такашимы, чтобы стать учеником мастера Каито, и что он прошел первые два испытания и надеется завтра пройти последнее, третье, после чего, согласно заведенному порядку, он поселится в додзе до окончания обучения.
Для старосты это означало, что с завтрашнего дня ответственность за этого никчемного дармоеда возьмет на себя мастер Каито, а там уже, если что случится, пусть чиновник сам с мастером разбирается - его додзе за пределами деревни, а земля пожалована хозяином замка. И он уже думал, что на этом разговор и закончится, но тут оказалось, что гость принес неприятные новости – вчера в додзе приходили какие-то бандиты, а все в тот же указ о круговой поруке требовал от общин не допускать преступных действий. И тут вдруг такое происшествие накануне приезда чиновника. Но у старосты отлегло от сердца, как только он понял, что свидетелей нет. За додзе перед хозяином замка отвечает мастер Каито, никто из жителей деревни не замешан, не пострадал, не видел, не слышал, не говорил, а, следовательно, нет и причин беспокоить чиновника. Староста, изрядно пожив на этом свете, впитал душой политику правительства бакуфу. Сегун своими стараниями установил в многострадальной Японии гармонию. А что есть гармония? Это когда все благочинно, тихо и спокойно. А потому к поддержанию спокойствия нужно приложить все силы. А если люди вдруг начинают волноваться, то сами по себе они редко успокаиваются, поэтому их, бывает, приходится задабривать и возврщать в хорошее расположение духа – а старосте не хотелось лишних расходов. Поэтому про себя он решил, что докладывать ничего не будет, но вслух сказал, что поспрашивает односельчан, не знает ли кто чего.
Тут молодой самурай заявил, что хозяин харчевни, мол, видел в деревне подозрительных людей, и изъявил готовность пройтись вместе со старостой по домам, поскольку он тех четырех бандитов запомнил в лицо и может описать. Староста подумал, что если боги захотят наказать человека, то лишат его родственников рассудка. Влух же, однако, сказал, что старшины пятидворок уже в поле, поэтому сейчас разузнать ничего не получится, но он, конечно же, будет в высшей степени признателен, если молодой господин опишет внешность бандитов ему, а уж он-то обо всем позаботится.
Ичиро сказал, что найти их проще всего по татуировкам, что же касается лиц, то у одного был крестообразный шрам на правой щеке, у другого рассечена левая бровь, у третьего лицо обезображено оспой и не хватало правого глаза (потерянного, скорее всего, из-за оспы), а у четвертого были порваны мочки ушей, словно он когда-то носил серьги, а потом их ему оборвали. Ичиро поделился своими подозрениями, что тип с порванными ушами вполне мог быть из пиратов-вокоу – они, якобы, канули в небытие еще до войны с Кореей, но, говорят, отдельные ватаги еще промышляют морским разбоем. Староста поблагодарил за столь подробные приметы и поспешил заверить молодого господина, что уж в их-то деревне такие типы точно не смогли бы найти пристанище, но он, конечно же, лично поговорит со старшиной каждой пятидворки, уделив особое внимание разговору с хозяином харчевни, чтобы наверняка убедиться в том, что его подозрения напрасны.
Однако Ичиро, обуреваемый юношеской жаждой сеять справедливость, предположил, что старосте может понадобиться помощь – бандиты были настроены решительно, и мало ли что может прийти им в голову. Что если они скрываются где-то в деревне тайком от жителей, но, будучи раскрыты, учинят смертоубийство. На это староста ответил, что не может просить молодого самурая найти и наказать бандитов, потому что с его стороны это было бы неуважением по отношению к самураям в замке, которые могут обидеться, что их доблесть и воинское искусство остались невостребованы. Но староста сразу же особо подчеркнул, что истинно воинский дух молодого господина сразу же бросился ему в глаза, однако негоже было бы нарушать сложившийся уклад, поэтому, возможно, наилучшим решением было бы посоветоваться с мастером Каито, а что касается жителей деревни, то каждый понимает, что хорошее поведение и стремление стать зажиточным есть основа всего, поэтому никто в деревне не водится с бандитами, но усердно трудится с утра до вечера, и что если молодой господин соизволит разрешить, то он, староста, посвятил бы остаток дня последним приготовлениям к визиту чиновника бакуфу.
И в подтверждение глубокой искренности своей просьбы староста упал перед Ичиро на колени, уткнулся лбом в землю и замер. Хозиян гостиницы тут же последовал его примеру. Зашедшая в этот момент с улицы во двор внучка старосты, ведущая за руку девчушку лет пяти, тоже бухнулась на колени, потянув за собой ребенка. Девочка, неловко упав, захныкала, и несколько долгих мгновений ее хныканье было единственным звуком, нарушавшим напряженную тишину. Ичиро суетливо поклонился, скороговоркой произнес, что ему жаль, что он оторвал старосту от важных дел, быстро зашагал к воротам, перешагнул через ребенка, краем глаза заметив, что мать бьет мелкой дрожью, и наконец вышел на улицу.
Староста, выждав для верности, с трудом поднялся и крикнул внутрь дома:
Эй, кто там есть, принесите палку покрепче! – И, повернувшись к воротам, добавил: - Ну что разлеглась?! Неси ребенка в дом, а потом бегом в харчевню! И только попробуй вернуться без уродины этого дурака! – И пнул по-прежнему не смеющего разогнуться хозяина харчевни. – И если она забудет дома детей, то пусть пеняет на себя!

Глава двенадцатая. Рыбалка

Оказавшись на улице, Ичиро, упрекая себя за бесцеремонную назойливость, все

таки решил пройтись до южных и северных ворот, чтобы убедиться, что в деревне действительно все спокойно. Конечно же, ничего подозрительного он не нашел, а заглядывать в дома не стал, признавшись самому себе, что староста прав: он здесь человек чужой, не следует ломать заведенный уклад. Ведь жили же они как-то без него все это время – значит, и дальше проживут. Да и о благополучии деревни наверняка печется множество уважаемых людей: хозяин замка, мастер Каито, чиновник бакуфу. И не ему, бедному самураю, который даже своего дайме ни разу не видел, вмешиваться. Он невольно подумал, как же беспросветно трудно пришлось отцу, когда в тринадцать лет он в одначасье потерял все. У Ичиро хотя бы есть дом, а ведь отец тогда совсем никому не был нужен. Был ли Ханзо в ту пору рядом с отцом? Хотя Ичиро сгорал от любопытства, он так и не посмел спросить Ханзо, что их связывало и почему отец по-панибратски называл того Стариком.
В расстроенных чувствах, без денег, он покинул деревню, но не свернул к додзе, а пошел прямо на восток и так и шел, погруженный в невеселые мысли, пока дорога не уперлась в брод. Обычно в таких местах на берегу у костерка сидели носильщики, готовые за мелкую денюжку перенести на своих плечах на другой берег путников, но тут то ли брод был мелкий, то ли путников было немного, но костровище было, а носильщиков не было. Еще буквально несколькими часами раньше это показалось бы Ичиро очень подозрительным, но сейчас он просто набрал мелких веточек, нарвал сухой травы, достал из кармана в рукаве кимоно огниво и, немного повозившись, развел костер. Подкинув веток потолще, он нашел длинный прут и, закатав и подвязав рукава и штанины, осторожно зашел в речную заводь.
Ханзо, когда учил его ловить рыбу руками, не уставал повторять, что рыбу на стремнине руками ловят только те, у кого еда с собой есть.
«Поединок рыбы и человека! Чтобы поймать рыбу, стань рыбой!» - передразнивал Ханзо кого-то. – А если хочешь есть, то делай так. Карась любит тихие места. Он зарывается в ил или лежит на нем, как торговец на тюфяке после обеда. Хлестни прутом по воде, карась испугается, дернется или отплывет подальше. Ищи его там, где поднялась муть и пузырьки воздуха. Руки медленно опускаешь в воду и ведешь ладонями плавно-плавно у самого дна. Когда нащупаешь, то сразу не хватай, а легким поглаживанием веди руки к голове. Тут он либо уплывет, либо зароется в ил еще глубже – а тебе это и нужно. Прижимаешь голову, засовываешь большой палец под жабры и тянешь его из воды.

Глава тринадцатая. Асигару

Через час Ичиро, порезав большой палец, натаскал несколько рыбин и нанизал их на колышки, которые воткнул вокруг жарких углей. Монотонная работа отвлекла от грустных мыслей, и он решил, что надо бы все-таки зайти в додзе, чтобы мастер Каито узнал, что Ичиро доложил старосте о бандитах. Он долго сидел, вороша угли и поворачивая колышки. Аккуратно съел костлявых карасей. И когда он уже собрался вернуться в деревню, на противоположном берегу реки показался открытый паланкин – бамбуковый гамак, подвешенный к толстому деревянному брусу, - в окружении отряда асигару. Ичиро подумал, что это наверняка и есть тот самый чиновник бакуфу – захотел, наверное, прибыть с проверкой пораньше, чтобы застать деревню врасплох. И еще он вдруг понял, что все это время он провел в полном одиночестве – то ли всех распугали бандиты, то ли все попрятались от чиновника.
Отряд замешкался у кромки воды, но чиновник повелительно махнул веером, и солдаты с носильщиками медленно двинулись в брод, нащупывая дно. Ичиро украдкой разглядывал их ярко-красные доспехи, шлемы, ножны – все детали снаряжения были покрыты лаком с добавлением киновари. Кукай рассказывал ему о «красных демонах» - асигуру рода Ии, основатель которого, Ии Наомаса, был одним из четырех самых преданных вассалов деда нынешнего сегуна. Ичиро в своем воображении рисовал их экипированными под стать своему громкому имени – в рогатых шлемах с устрашающими масками и кирасах в виде обнаженного торса великанов. На деле же на всех десятерых были дешевые доспехи из небольших прямоугольных пластин, наклепанных на плотную ткань, а крепившаяся шнурами к верхней части юбка была даже не ламинарной, а из все той же ткани с пластинами. Такие доспехи называли складными – их легко было можно было сложить в несколько раз и убрать в сумку. Наручи были только у одного из них (про себя Ичиро назвал его ко-гасиру, то есть старшиной), и опять-таки самые непритязательные – тон

Автор

Leo700